Я журналист и я иммигрант. Два этих факта меня определяют. Я родился в Мексике, но более половины своей жизни провел в США, стране, которая сама была создана иммигрантами. Как репортер и как иностранец я узнал, что сохранение нейтралитета, тишина и страх – это не лучшее, что можно делать как в журналистике, так и в жизни.
Мы, журналисты, часто прикрываемся нейтралитетом, чтобы скрыть нашу ответственность. А наша ответственность заключается в том, чтобы задавать вопросы и бросать вызов тем, кто при власти. Для этого и существует наша профессия.
Конечно, мы обязаны освещать реальность как она есть, а не так, как хотим ее видеть мы. И тут я согласен с принципом объективности: если дом синий, то он синий, если у нас миллион безработных, то я говорю, что их миллион. Но нейтральность в освещении этой реальности не обязательно приведет меня к истине.
Даже если я скрупулезен и всегда подаю обе стороны в своих новостях и у меня представлены позиции демократов и республиканцев, либералов и консерваторов, правительства и оппозиции. Даже в этом случае у меня нет никакой гарантии, что мы с вами поймем, где же на самом деле правда, а где ложь.
Что, если вы узнаете, что в вашей стране или в соседней исчезают студенты, а вместо них появляются тайные могилы? Или что миллионы долларов исчезают из бюджета, а экс-президенты волшебным образом стали мультимиллионерами? Вы сообщите только официальную версию?
Жизнь намного сложнее, и я считаю, что журналистика должна отражать эту сложность. Поэтому я отказываюсь быть диктофоном. Я не для этого становился журналистом, чтобы просто быть диктофоном. Ок, вы сейчас все скажете, что никто ими не пользуется сейчас. Ну тогда я отказываюсь доставать свой смартфон и нажимать на нем кнопку записи звука, как какой-нибудь фан на концерте.
Это не настоящая журналистика. Вопреки мнению многих людей, журналисты все время что-либо оценивают, они постоянно дают моральную или этическую оценку чего-либо. И мы всегда принимаем решения, которые чрезвычайно личные и необычайно субъективные.
Например, вам сказали освещать диктатуру, например, режим Августо Пиночета в Чили или Фиделя Кастро на Кубе. Собираетесь ли вы сообщить только то, чего хотят генерал и командир, или вы вступите с ними в конфронтацию?
Что, если вы узнаете, что в вашей стране или в соседней исчезают студенты, а вместо них появляются тайные могилы? Или что миллионы долларов исчезают из бюджета, а экс-президенты волшебным образом стали мультимиллионерами? Вы сообщите только официальную версию?
Хорхе Рамос. Фото: TED
А если вы освещаете президентские выборы в сверхдержаве, и один из кандидатов позволяет себе расистские, сексистские и ксенофобские комментарии? Это, к примеру, случилось со мной. И я хочу рассказать вам о том, что сделал в этом случае я. Но сперва позвольте мне объяснить, откуда я, чтобы вы лучше поняли мою реакцию.
Я вырос в Мехико и был старшим из пятерых братьев. Наша семья не могла позволить себе заплатить за обучение в колледже всех детей. Поэтому утром я учился, а днем работал. В конце концов я получил работу, о которой всегда мечтал, и стал телевизионным репортером. Это была большая возможность.
Но когда я работал над третьей по счету историей, я раскритиковал президента и поднял вопрос о проблеме демократии в Мексике. Выборы в Мексике фальсифицировались с 1929 по 2000 годы, действующий президент отбирал голоса у более удачливого преемника. В общем, это не было демократией, и я решил, что разоблачить действия президента – отличная идея.
Моему боссу так не казалось. В то время президентский офис, Лос-Пинос, стал открыто и официально цензурировать СМИ. И мой босс (который явно больше интересовался не новостями на телевидении, а футбольной командой, которую он также возглавлял) подверг цензуре и мой текст. Он попросил меня внести в него правки. Я отказался и шеф отдал мою тему другому журналисту.
Хорхе Рамос. Фото: U.S. Department of State
Я не хотел работать под цензурой и не знаю где, но нашел в себе силы уволиться. Мне было всего 24 года, когда я принял, пожалуй, самое сложное и трансцендентное решение своей жизни. Я не только ушел с телевидения, я покинул свою страну.
Я продал свою машину (маленький убитый красный Volkswagen), получил немного денег и попрощался с семьей, друзьями, улицами и моими любимыми такосами. Я купил билет в Лос-Анджелес в одну сторону и стал одним из 250 миллионов иммигрантов в мире.
Спросите любого иммигранта о его первом дне в новой стране, и он расскажет вам все в мельчайших подробностях. Я вот приехал в Лос-Анджелес, когда садилось солнце. И все, что у меня было – это гитара, чемодан и какие-то документы. Все мои вещи помещались в руках. Это было чувство абсолютной свободы, с которой я раньше никогда не сталкивался.
С этим незначительным количеством вещей я выжил. Я получил студенческую визу, учился, съел много салата и хлеба (все, что было мне доступно). Наконец в 1984 году я получил свою первую работу в качестве репортера на телевидении в США.
Хорхе Рамос. Фото: TED
И первое, что я заметил, было то, что в США мои коллеги беспощадно и безнаказанно критиковали тогдашнего президента Рональда Рейгана. Никто не подвергал журналистов цензуре. И в тот момент я подумал: я люблю эту страну.
Так было более 30 лет назад: репортажи с полной свободой и равное отношение, несмотря на то, иммигрант ты или нет. Так было до тех пор, пока мне не поручили освещать недавние президентские выборы в США.
16 июня 2015 года кандидат, который в конечном итоге стал президентом США, назвал иммигрантов из Мексики преступниками, торговцами наркотиками и насильниками. Я знал, что он лжет, по одной простой причине: я иммигрант из Мексики и мы не такие. Поэтому я сделал то, что сделал бы на моем месте любой другой репортер: я написал ему письмо с просьбой об интервью.
На следующий день я был на работе, когда вдруг на мой телефон стали поступать сотни звонков и сообщений оскорбительного характера. Я не понимал, что происходит, до тех пор, пока мой друг не пришел в мой кабинет и не рассказал, что мой номер опубликован в интернете. Они на самом деле это сделали.
Мы, журналисты, обязаны принимать меры в определенных обстоятельствах. В случаях расизма, дискриминации, коррупции, лжи на публике, диктатуры и попрания прав человека мы должны отказаться от нейтралитета и равнодушия
Так я узнал две важные вещи. Во-первых, никогда, никогда и еще раз никогда не давайте Дональду Трампа свой личный номер телефона. И во-вторых, я понял в тот момент, что я больше не нейтрален. С тех пор моя миссия журналиста изменилась. Я пошел против кандидата, чтобы показать, что он говорит неправду об иммигрантах в США.
Вот вам несколько цифр: 97% всех людей без документов в США – хорошие люди. Менее 3% совершили уголовное преступление. Для сравнения, уголовные преступления среди граждан США совершили 6% людей. Выходит, что иммигранты, не имеющие документов, ведут себя намного лучше, чем граждане США.
Исходя из этих данных, я составил план. Через восемь недель после того, как они опубликовали в сети мой номер телефона, я получил аккредитацию на пресс-конференцию кандидата и решил лично встретиться с ним. Но… все вышло не так, как я себе запланировал.
Всякий раз, когда я вижу это видео, я думаю, что ненависть заразна. Кандидат говорит мне вернуться на Univision и это код, он говорит мне «убирайся отсюда». После этого один из его соратников, будто получив разрешение, сказал мне: «Убирайся из моей страны». Он не знал, что я тоже гражданин США.
Зрители аплодируют Рамосу после просмотра видео с Дональдом Трампом
Еще я много раз смотрел это видео и думал о том, что потерять нейтралитет окончательно можно только тогда, когда ты потерял страх и научился говорить «нет». Зрители аплодируют Рамосу после просмотра видео с Дональдом ТрампомНет, я не собираюсь садиться: не собираюсь уходить». «Нет» – самое сильное слово в любом языке и оно всегда предшествует любым важным изменениям в нашей жизни. Нужно обладать огромным достоинством, чтобы иметь возможность отступить, отойти назад и сказать «нет».
Нобелевский лауреат Эли Визель, переживший Холокост и которого мы, к сожалению, недавно потеряли, сказал несколько очень мудрых слов: «Мы должны принять какую-либо сторону. Нейтральность помогает только угнетателю, но не жертве». И он совершенно прав.
Мы, журналисты, обязаны принимать меры в определенных обстоятельствах. В случаях расизма, дискриминации, коррупции, лжи на публике, диктатуры и попрания прав человека мы должны отказаться от нейтралитета и равнодушия.
В испанском языке есть слово contrapoder (анти-истеблишмент). Это значит, что мы, журналисты, должны быть на противоположной власти стороне. Но если вы в постели с политиками, если вы идете на крещение или свадьбу сына губернатора или если вы хотите быть приятелем президента, как вы собираетесь критиковать его и остальных?
Хорхе Рамос. Фото: TED
Когда мне поручают взять интервью у влиятельного человека, я всегда помню, что если этот сложный и некомфортный вопрос не задам я, его не задаст никто другой. А также я всегда помню, что не собираюсь больше видеться с этим человеком, и поэтому мне не нужно создавать о себе хорошее впечатление и устанавливать какую-либо связь с ним.
В конце концов, если мне нужно выбирать между тем, чтобы быть другом президента или врагом, я всегда предпочту быть врагом.
Я знаю, сейчас непростое время для того, чтобы быть иммигрантом и журналистом одновременно, но именно сейчас как никогда нам нужны журналисты, которые в любой момент готовы отказаться от нейтралитета. Лично я чувствую, что готовился к этому моменту всю жизнь.
Когда меня подвергли цензуре в 24 года, я узнал, что нейтралитет, страх и молчание часто делают нас соучастниками преступлений, злоупотреблений и несправедливости. Быть соучастником власти и быть хорошим журналистом невозможно. Сейчас, в свои 59 лет, я надеюсь только на то, что у меня всегда будет хоть немного того мужества и ясности ума, как в 24 года, чтобы никогда больше не молчать.
Фото: chacoprimero
