Режиссер байопика «Леся Українка. Узлісся» – о судьбе, сильных женщинах и конкуренции в кино

В 2013–2016 годах у Наны Джанелидзе появилась возможность собственноручно заняться восстановлением киноиндустрии, переживавшей тяжелые времена – она возглавила Национальный центр кинематографии Грузии (аналог нашего Госкино). А сейчас вернулась из кресла чиновника в режиссерское кресло: ее новый проект – это биографический фильм о Лесе Украинке. «Телекритика» расспросила режиссера, какой она видит будущую картину, и как прошлый опыт поможет ей показать украинскую поэтессу живой женщиной, а не застывшим портретом.

О создании фильма, посвященного Лесе Украинке

Сейчас мы делаем тизер – это своего рода разминка съемочной группы. Нужно притереться друг к другу, поскольку я здесь новый человек. Сложно находить стиль – иногда для этого нужны месяцы работы. Снимая свою первую картину, я работала два месяца, и после этого заново все начала.

Раньше с личностью Леси Украинки я была знакома настолько же, насколько все грузины – знала, что она жила у нас, что она скончалась в Сурами, что была революционеркой. Был такой себе застывший портрет на школьных стенах; есть еще очень хорошая скульптура Тамары Абакелия. Знала, что она болела туберкулезом – вот такие, очень общие, данные. Когда Юля (Синькевич, автор идеи и креативный продюсер фильма. – Ред.)предложила мне участие, я год отказывалась, потому что работала над другим проектом – при чем здесь вообще я? Но потом она задала вопрос: «А какое у вас отношение к Лесе Украинке?»

И я вдруг вспомнила, что когда мы снимали последнюю сцену фильма «Покаяние», где женщины идут к храму и звучит фраза «К чему дорога, если она не приводит к храму?», это была именно улица Леси Украинки. Вот такое странное, неожиданное и смешное совпадение. Я об этом сказала Юлии, но все-таки мы распрощались, я ответила «нет».

Однако в течение года она была очень настойчива, как настоящий продюсер. И я подумала: «А почему нет?» И только после этого начала читать сценарий, читать о самой Лесе, и была абсолютно шокирована – у меня проснулось к ней чувство глубокого благоговения.

Почему именно я? Мне самой интересно, но это нужно у продюсеров спрашивать. Если бы кто-то – украинец или представитель другой нации – снял фильм о нашем Илье Чавчавадзе (грузинском поэте, боровшемся за национальный суверенитет. – Ред.), мы бы, наверное, взбунтовались. (Смеется.)

О личном отношении к поэтессе

Когда я прочла «Одержимую» – как это было написано, в каком году и в какую ночь (Леся Украинка написала поэму за одну ночь у постели смертельно больного Сергея Мержинского. – Ред.), я подумала, что это великое произведение, которое никем по достоинству не оценено. Можно сказать, что это для меня стало культурным шоком.

«У меня есть чувство, что даже вы, украинцы, не знаете Лесю Украинку: ее быстро закрыли в эдакий чугунный портрет, чтобы не чувствовался ее вулканический талант, и отдалили от вас»

Я пока еще достаточно мало знаю о ней, хотя прочла почти все письма. Очень интересную книгу об Украинке написала Оксана Забужко («Notre Dame d’Ukraine: Українка в конфлікті міфологій». – Ред.), и у нас были с ней встречи, а также с Валентиной Прокип, которая занималась трехтомником ее писем. И это меня воодушевило, я почувствовала, какая великая это была личность. Гениальная. И у меня есть такое чувство, что даже вы ее не знаете: ее так быстро «закрыли» в эдакий чугунный портрет, чтобы не чувствовался ее этот вулканический талант, и отдалили от вас. А ведь все темы, которые сейчас обсуждаются в гораздо более мелком масштабе, она чувствовала. И она была человеком великого интеллекта.

В сценарии, конечно, не все описано – у Леси Украинки была хоть и короткая жизнь, оборвавшаяся в 42 года, но богатая разными событиями – и творческими, и личными. Знаете, есть очень хороший фильм «Фрида», снятый американкой (фильм Джули Тэймор с Сальмой Хайек. – Ред.), он очень страстный, очень увлекательный – бывают и такие биографические фильмы. А вообще, у нас в Грузии тоже мало снимают байопиков, хотя их обязательно надо снимать, потому что иначе мы отдаляемся от тех, кто в нас заложил нашу национальную – и наднациональную – суть.

О роли кинематографа после войны

Однажды ко мне пришла моя подруга – я тогда родила второго ребенка, дочери был месяц, – и она сказала, что нужно снять «Колыбельную», мол, ты мать, а это классика нашей литературы. И я решила – хорошо! Очень долго работали над сценарием, и в какой-то момент, глядя на все бумажки, я поймала себя на мысли – зачем я в этом всем копаюсь? Время шло, девочка моя подросла, и когда мы начали кастинг, никто не хотел отдавать свое дитя в этот фильм – по сюжету в нем девочка болеет – и мне пришлось снять свою дочь, которой на тот момент уже было пять лет. За это время сменилось три формации – СССР, национальное правительство, потом одна война, вторая – и наконец-то мы закончили.

Моя «Колыбельная» была последним фильмом советского производства. Мы закончили микс звука (это все на пленке делалось, конечно), отправили в лабораторию в Москву, потому что наша уже не работала – и сразу же отключили «герцы», так что невозможно было даже звук записывать. Все упало, и наступило семь лет абсолютной тьмы. Потом Гога Хаиндрава, который был на абхазской войне, снял [документальный] фильм «Кладбище грез» – и все. Полный мрак примерно 10 лет. Мрак в буквальном смысле – мы жили в городе, где всегда отключался свет, и в моем районе его не было 21 день подряд. Не было воды, не было газа. У нас был очень хороший актер на роль отца в «Колыбельной» Леван Абашидзе – он отправился на войну и там погиб.

«Старшее поколение считает, что грузинские фильмы стали мрачными – но молодежи нужно высказаться о том, что они пережили. Ведь именно взрослые подарили им эту войну и эту разруху…»

Когда я снимала, моя сестра говорила: «Кому сейчас нужен этот фильм, война идет! Кто его смотреть будет?» И когда мы выезжали на съемку, директор киностудии говорил: не пускайте Нану на съемки, потому что отберут машину, – приходилось задними дворами пробираться. В 1993 году пал Сухуми, война в Абхазии закончилась, и через три месяца, на рождество, у нас была премьера. И оказалось, что этот фильм, не имевший никакого отношения к войне, обрел большое значение, поскольку после разрухи и крови, поражений, оскорблений появилась эдакая сказка по мотивам истории, которую все изучают во втором классе: как колыбельная вернула маленькую девочку на родину.

И в свете исторических фактов она обернулась своеобразной метафорой: что все вернется, наша суть вернется. На фильм шли целыми школами, а когда не было света, дети все-таки ждали показа. Потом я начала ставить спектакли, работать на телевидении, на радио, и лишь постепенно, с 2003-2004 года, все начало восстанавливаться. По модели французского киноцентра был основан наш Киноцентр, поскольку старой системы финансирования уже не существовало.

О руководстве Киноцентром Грузии

Я люблю вот так кидаться в омут. И я к этому делу относилась с такой же отдачей, как к большому любимому фильму. Было очень увлекательно, мы начали много важных проектов, которые по сей день продолжаются. Это были очень интенсивные три года, и было сложно «прыгнуть» обратно, когда пришла ротация, тем более, что оставались неоконченные проекты. Но у меня был и собственный фильм, и было чувство, что если я сейчас не вернусь к режиссерской деятельности, то я уже никогда этого не смогу сделать.

В Национальном киноцентре во время каждого конкурса заседает новая комиссия – это заслуженные люди, и их биография должна быть на виду у всех в Facebook, чтобы все знали, кто это, и они могут быть не знакомы между собой, так что очень мало шансов остается что-то намеренно «протолкнуть». На господдержку претендуют порядка 30 проектов (и это только полный метр, коротких еще больше) и только два могут получить финансирование.

О трансформации грузинского кинематографа

Так называемые фестивальные грузинские фильмы впоследствии за рубежом очень хорошо прокатываются. У нас все кинотеатры показывают 30% грузинских фильмов. Сейчас появилось кино, отличающееся от того, к которому привык наш зритель, – наши фильмы всегда были с большим юмором, а сейчас жанр трагикомедии несколько потерялся, хотя сейчас могу выделить Левана Когуашвили, который делает именно блистательные трагикомедии, и последний фильм Наны Эквтимишвили «Моя счастливая семья» – такая себе комедия-драма; так что и это все возвращается.

Представители молодого поколения, которые были детьми в 90-е, прошли весь этот ужас войны, разрухи и криминала, и это сильно на них подействовало. Часто старшее поколение считает, что грузинские фильмы стали мрачными, такими социальными (при СССР никто себе не позволял такие делать) – но новое поколение должно ведь высказаться о том, что они пережили, что их окружает и что они чувствуют кожей. И ведь именно взрослые подарили им эту войну и эту разруху…

Об осмыслении истории

До «Покаяния», как ни странно, ни одной книги, наверное, не было написано [о сталинских репрессиях в Грузии], поэтому мы собирали материал живьем. Каждый маленький гвоздик в «Покаянии» – это живая история. И в основном их рассказывали бабушки, которые были засланы по 58 статье и выжили, вернувшись как жены врагов народа. Нас даже находили эти женщины, узнававшие, что Тенгиз Абуладзе снимает фильм о них. Было много историй, которые я даже не смогла включить в фильм. Позже Лана Гогоберидзе сняла «Вальс на Печоре» (1992) о своей личной истории…

Книг на эту тему не писалось, а все беседы велись на кухнях. (Моя бабушка мне тоже многое поведала – то, что не рассказывала моей маме, чтобы ее как-то оградить.) Вы ведь знаете, грузины очень коммуникабельны. А месяц назад, например, я посмотрела спектакль, который наши ребята ставили в Германии – о том, как были расстреляны грузинские писатели. Дато Габуния написал, а Дата Тавадзе поставил (имеется в виду спектакль «Тигр и лев». – Ред.) Очень хороший спектакль, было радостно, что молодые люди вернулись к этому и осмыслили.

Молодые люди склонны к героизму, – когда я ходила в библиотеку и читала газеты 36-го года, где совсем другая лексика, то про себя думала – а не засекут ли меня, что я вот это все выписываю? (Смеется.) Но как-то обошлось, хотя потом фильм приостановили, и полтора года он был арестован. Но собирать материал всегда надо, что я сейчас и делаю, работая над своим грузинским проектом об абхазской войне.

О положении женщин в индустрии кино

Я задумываюсь: почему я не феминистка? Меня это не трогает, потому что в моем кругу, в моем социуме мы не чувствовали, что нас как-то подавляют или дают не те зарплаты, не ту работу. Тогда такого не было. Наверное, из-за того, что я лично этого не чувствовала, сейчас во мне нет этого протеста. Советский Союз был все-таки социалистическим государством, где надо было женщине работать наравне с мужчиной, и я помню, как ходила на съемки «Колыбельной», отводя свою дочку в детский сад. Мне было 24 года, когда я работала над «Покаянием» с великим режиссером – и ему не пришло в голову, мол, что это за девочка? И никому не приходило. Сейчас мы как-то это теряем – а хорошие вещи не нужно терять.